Она была невысокая, и из-за темных волос ее бледное лицо казалось еще бледнее. Большие глаза полны отчаяния. Уже потом, после ее ухода, доктор подумал, что глаза у нее, должно быть, серые. Темно-серые. Иногда она щурилась, может, нервничала, а может, просто хотела незаметно смахнуть слезу. Один раз у нее на реснице повисла прозрачная капля.

– Для него тюрьма хуже, чем для всех остальных, он не может жить без леса, без гор, – прибавила она.

– Да, наказание всегда неодинаково действует на заключенных, – согласился доктор Верелиус. – Закон не принимает во внимание человеческих привычек. Это может сделать только суд.

– Вы считаете, что мне следует поговорить с судьей? – тотчас спросила она.

– Это ничего не изменит. Приговор уже вынесен. Единственное, что можно сделать, это подать апелляцию, но, по мнению адвоката, это бесполезно.

– Я слышала про так называемое бесконвойное содержание заключенных. Как сделать, чтобы он попал в такое место?

– Ну, это не сразу. Может, через несколько месяцев.

– Через сколько?

– Не могу сказать, не знаю. Все будет зависеть от его поведения.

– Какое уж тут поведение... Я имею в виду, что, сидя за решеткой, Пер будет уже не самим собой, а совсем другим человеком.

Она не плакала. Но крайней мере открыто. И он был благодарен ей за это. Самое неприятное, когда женщина всхлипывает и захлебывается слезами у тебя на глазах. Разговор их не имел никакого смысла, тюремный врач не в силах изменить приговор, ему пришлось несколько раз повторить ей эти слова. Через четверть часа она поднялась, пожала ему руку и поблагодарила за то, что он согласился принять ее. Она шла медленно, высоко подняв голову.

Наказание есть наказание. Что посеешь, то и пожнешь. Каково сошьешь, таково и износишь. Сам накрошил, сам и выхлебай. Такова жизнь. И такой она была всегда.

Доктор хорошо помнил Пера Густафссона, в нем была какая-то упертость. Выглядел он моложе тридцати шести лет, указанных в его документах. Лицо открытое, хотя теперь, после свалившейся на него беды, он привык смотреть исподлобья. Он был немного ниже доктора Верелиуса, сантиметров сто семьдесят, не больше, хорошо сложен, гибкий и сильный; иногда во время разговора он увлекался, и тогда речь его становилась свободной и непринужденной. Но вскоре он снова переходил на односложные ответы: да, нет.