Тогда бы он не отставал от постоянно растущей кривой всеобщего благосостояния. Одним словом, эти цифры означали, что Густафссона обманывали каждый месяц на тысячу крон. Даже если считать, что не на тысячу, а на пятьсот, и то это составило бы шесть тысяч в год. В прошлом году сумма была бы, конечно, меньше, чем в нынешнем, а в позапрошлом – меньше, чем в прошлом. Но бесспорно одно – за десять лет заработная плата Густафссона выросла бы на пятнадцать тысяч крон... если б он состоял в профсоюзе.

– На пятнадцать тысяч? – переспросил Густафссон, икнув от удивления. – На целых пятнадцать тысяч?

– Да, примерно, – ответил приятель. – Думаю, что не меньше.

– Пятнадцать тысяч, – повторил Густафссон.

Войдя в его сознание, эта сумма выросла в гору кредиток, занявшую весь стол. У Густафссона было двое детей, они с женой и детьми тряслись над каждой кроной, пусть половина этих денег ушла бы на налоги, о чем он, правда, даже не подумал, другая-то половина осталась бы все-таки у него. Каждый месяц из дохода фабрики девять тысяч забирает себе хозяин, потом идут его зятья, потом – дочери, которым тоже перепадает из этой кормушки, и самым последним – Густафссон.

«Но это же несправедливо», – подумал он про себя.

– Так всегда бывает, если человек не состоит в профсоюзе. – В этом приятель не сомневался. – Теперь нет ни одного текстильщика, учителя, портового рабочего, пастора или генерала, вообще ни одного человека, который не состоял бы в профсоюзе. Понимаешь, надо непременно быть членом профсоюза. Иначе ты будешь болтаться в воздухе между работодателем и... – приятель не сразу нашел подходящее слово, – и нами.

– Пятнадцать тысяч, – повторил Густафссон.

Когда он собрался уходить, на часах было уже около одиннадцати.

– Будь здоров! – сказал ему приятель на прощанье. – И помни, если ты не добьешься своего права, разрыв между твоей заработной платой и тем, что тебе следует получать, будет расти с каждым годом. Я бы на твоем месте завтра же заявил об этом во весь голос.