Мела успокоилась и продолжила путь, но вскоре свиньи стали попадаться чуть ли не на каждом шагу. Все они рылись рылами в прибрежном песке, радостно повизгивая, когда одной из них удавалось откопать и прицепить к кончику носа блестящую круглую монетку – пятачок.

Не желая толкаться среди этого свинства, Мела отошла от реки и почти сразу же наткнулась на тропку, которая, стоило русалке встать на нее, расширилась, превратившись в мощеную дорогу. Конечно, для Мелы вовсе не являлось секретом существование в Ксанфе обманных троп, завлекавших неосторожных путников в логовища драконов или в объятия древопутан, однако эта дорога была не из таких. Ровная, удобная, она определенно была рада возможности принести кому-нибудь пользу. Ну а Мела, в свою очередь, не могла не радоваться возможности поберечь свои нежные ножки, не шагая по буеракам.

Но тут неожиданно над ее ухом раздалось громкое хрюканье и хриплый возглас:

– Эй.., нимфа! Прочь с дороги!

Мимо проследовала свинья: с виду вроде тех, что рылись на берегу, но гораздо больше, толще и важнее.

Оскорбившись тем, что ее уже в который раз обзывают нимфой, в то время как только подкидной дурак или последняя свинья не распознают в ней русалку, вынужденную временно сменить хвост на ноги, Мела сердито воскликнула:

– Что это ты тут командуешь? Разве это твоя дорога?

– Можно сказать и так.

– С чего бы это? Что ты за папа такая?

– Какая еще цаца? Я боров-регулировщик. Регулирую движение, с прохожих пятачки собираю. Пока эти дурехи на берегу хоть один нароют, я тут на целый выводок натрясу. С тебя, с голой-то, взять нечего, вот я тебя и согнал на обочину. У разу млела, голь перекатная?

Не дожидаясь ответа, боров двинулся дальше. Решив, что такую противную свинью на такую хорошую дорогу наверняка подложил какой-нибудь злыдень, русалка попыталась вернуться на тропу, но тут поняла, что запуталась в ветвях придорожного куста. Хорошо еще, что, будучи обнаженной, она не порвала платье. А еще лучше, что растение оказалось не хищной древопутаной, а самой заурядной, только непомерно разросшейся крапивой. Но вот другое обстоятельство – то, что проклятая крапива мигом обожгла все примечательные части русалочьего тела (и одну неприметную, называть которую было бы не совсем скромно) – не радовало ни капельки.