Когда желание буйствовать особенно одолевало Ингрид, она брала в конюшне лошадь и, как ураган, носилась по окрестностям. «Бес снова вселился во фрекен из Гростенсхольма», — говорили люди.

Между этими приступами неистовства Ингрид была доброй, милой и любящей девочкой, родители гордились ею и надеялись, что со временем она поутихнет.

Так бывало до следующей ее проделки.

Ингрид была вылитая Суль, но они этого не знали, потому что никогда не видели Суль.

С Виллему, которая была похожа на них обеих, дело обстояло проще. Она относилась к избранным рода, а не к тем, кто был отмечен его проклятием, и потому ее образ мыслей был близок образу мыслей обычных людей, тогда как рассуждения Ингрид и Суль часто не поддавались законам расхожего здравого смысла.

Слуги и работники в Гростенсхольме быстро сообразили, что с юной госпожой следует обращаться по-хорошему. И она отвечала на их доброту нежной привязанностью. Ингрид росла, окруженная сердечными людьми, и потому, вопреки тяжкой наследственности, ее детство не омрачалось ничем.

(Не стоит вспоминать о том случае, когда новый работник, расхрабрившись, похлопал красивую барышню пониже спины. В тот же миг он уже лежал в грязи позади свинарника. Как он туда угодил, он так и не понял, но вспоминал об этом всю жизнь. А через два дня его и вовсе прогнали из Гростенсхольма.)

К сожалению, редкая способность Ингрид к наукам могла погибнуть втуне. Поначалу Йон из Элистранда исправно передавал ей свои знания, но быстро сам отстал от нее и уже ничего не мог ей дать.

Все имеющиеся в Гростенсхольме книги она прочитала от корки до корки, изучила все карты. Единственный ученый человек в приходе, пастор, обходил ее стороной, утверждая, что у него уши вянут от ее глупых вопросов. Пастор лукавил: порой его учености не хватало на то, чтобы удовлетворить любознательность Ингрид, и он не хотел в этом признаться!