Варфоломей зло пнул посадочную опору ни в чем не повинной — и ни на что уже не годной — «Манты», с трудом удержался от того, чтобы не выпалить хоть во что-нибудь, и угрюмо поплелся к присланному полицией транспорту. Прибывшие на нем техники уже давно закончили свою работу и благополучно сидели внутри, только он все бродил вокруг покореженного корабля, не в силах смириться с тем, что снова стал безлошадным. Его грызло острое чувство несправедливости: почему какие-то засранцы летают на таком кораблике, что закачаешься, а он, честный — хоть и молодой — пилот, вынужден теперь соображать, как расплатиться за одну рухлядь и где раздобыть средства на другую?

Неделю спустя дела по-прежнему были хуже некуда, даже и не думая идти на лад. Узнавший о происшествии банк потребовал немедленного возврата кредита. Страховая компания начала предъявлять претензии, ссылаясь на преднамеренное причинение вреда имуществу и отказываясь выплачивать положенное. И хотя Управление по борьбе с контрабандой быстро объяснило зарвавшимся клеркам, с какой стороны у бутерброда масло, Варфоломей прекрасно понимал, что ни кредита, ни страховки на приемлемых условиях ему в ближайшее время не видать. И что теперь? Идти на жалованье? После вольной-то жизни… н-да. Да еще и экологи взъелись: не понравился им, видишь ли, способ, которым Кондовый посадил чужака…

Так что Нил Решетников ничуть не удивился, когда троюродный брат (по меркам Заката — родственник из ближайших) встретил его мрачным взглядом и невнятным рычанием вместо приветствия, даже не взглянув на протянутую руку. Заслужил, что уж там — подставил братца по полной программе. Вон, даже Мать Кондовых не поленилась, высказала свое «фи» Матери Решетниковых. А Мать, соответственно, учинила Нилу такой разнос, что хоть под плинтус забивайся.