Ланс еще минуту думал о себе и о Лисе. О том, есть ли хоть какие-то шансы спасти Лису и при этом не погибнуть самому. По всему выходило, что шансов нет. Ланс уже так нагрешил, что его личный шанс заключался только в немедленном возвращении домой, омовении, молитве, попытке заснуть — в завтрашнем наказании и попытке все это забыть. Добродетельному молодому человеку нельзя даже думать о проклятых… Только Ланс вдруг понял, что не может вернуться.

Что это подло — думать о себе, пусть даже о спасении своей души, и бросить Лису. Ее все бросили, вычеркнули из памяти, будто ее и не было — должен и Ланс… одинокую, беззащитную, запутавшуюся девчонку!

Я больше не могу быть добродетельным, подумал Ланс, чувствуя привкус крови во рту и влажное прикосновение темноты к лицу. Я не знаю, куда идти, я тоже заблужусь в темноте — но я больше не могу быть добродетельным. Потому что иначе окажется, что я — хуже, чем грешник.

Он порывисто вздохнул и пошел вперед — медленно, в настороженной тишине, в сырую темень и туман, в чужой, ночной город.

Ланс вышел со двора. Улицы не было.

Дом напротив выступал из тумана темной размытой громадой; желтые фонари сеяли мутный свет сквозь туман, как сквозь матовое стекло — а кусок пустынной мостовой справа и слева от Ланса уходил в никуда. Белесое нечто колебалось и зыбилось; в мокром безветрии внутри тумана что-то перетекало, слоилось… Черное дерево, скорченное, как обгорелый труп, влажно блестело под рассеянным электрическим светом.