С этими словами я повернулся, кивнул Баннерманну, чтобы тот следовал за мной, и пошел к двери.

Дверь распахнулась еще до того, как я успел до нее дойти. В дверном проеме, словно живой барьер, стоял верзила Джеймсона. Я ни секунды не сомневался в том, что он подслушивал, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Освободите проход, сэр, — спокойно сказал я.

Громила ухмыльнулся, широко расставил ноги и поднял кулаки. Уже через секунду он корчился передо мной на полу, прижимая руки к животу. Баннерманн, нахмурившись, взглянул на свою ногу. Судя по удару, он собирался бить в два раза слабее.

С укоризной взглянув на Баннерманна, я незаметно покачал головой и повернулся к Джеймсону:

— Итак, двадцать четыре часа, мистер Джеймсон, — повторил я. — И ни секундой больше. Подумайте об этом. Вы найдете нас в гостинице «Времена года».

Он был уверен, что услышал зов. Время еще не пришло, да и обстоятельства были неподходящие, но этот голос ни с чем нельзя было спутать. Молчаливая угроза, которую он уловил в нем, была хуже обычной. И зов был нетерпеливее.

Макгилликадди добрался до Лох-Фирта ночью. Луна надкушенной лепешкой висела в небе, а тени от облаков скользили по серебристой поверхности озера.

Приблизившись к берегу, Макгилликадди почувствовал ледяной холод, поднимавшийся от воды. Он знал, что возникновение этого холода не связано с природой, что это не что иное, как дыхание какого-то другого, мрачного, мира. Это был знак его присутствия. Он был здесь, невидимый, но такой же ощутимый, как тяжесть воздуха перед грозой.

Макгилликадди глубоко вздохнул, заставив себя успокоиться, расправил плечи и дошел до кромки воды. Теперь он обратил внимание и на запах. Сильный резкий запах морских водорослей и соли, запах, совершенно не характерный для озера. Шотландец молча кивнул. Да, он где-то здесь, рядом. В этом не было никаких сомнений.