Губы Гаэт были бескровны и белы, словно бы покрыты мелом. Ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Чувствовалось, что каждое слово дается ей с величайшим трудом.

== Не время, милостивый гиазир... Уже поздно думать об этом.... Гаэт сняла с руки браслет из черных камней и протянула его Элиену, знаком призвав его к молчанию. Элиен повиновался.

== Вот эта вещь. Возьми ее. Если ты действительно хочешь, чтобы Гаэт пришла, одень браслет на руку понравившейся тебе женщине. И Гаэт придет к тебе. И Гаэт проведет с тобой ночь, такую же ночь как та, что предваряла сегодняшний день. День, исполненный смерти.

Элиен взял браслет и принялся целовать девушку. Он целовал ее перепачканные глиной руки, окровавленные плечи. Он шептал ей слова, на которые, как полагал, вообще не был способен. Он превозносил ее, он славил ее, он восхищался ею. Он закрыл глаза, прижавшись лицом к ее груди. Но он не услышал стука сердца.

Элиен посмотрел в ее искаженное мукой лицо. Глаза Гаэт были закрыты, уста безмолвны. Элиен отпрянул назад. Девушка, словно лишенная опоры фарфоровая кукла, упала к его ногам.

Сын Тремгора смотрел на нее, овеваемую ледяным ветром смерти, и не скоро понял, что же произошло.

В спине девушки торчал неприметный обломок стрелы, едва выступающий из-под кожи. Рана не была свежей. Кровь уже успела свернуться, образовав вокруг раны некое подобие крепостных валов.

Сам не понимая зачем, Элиен попробовал вытащить стрелу, уцепившись за торчащий край древка. Пальцы соскальзывали и срывались. Из-под ногтей выступила кровь.

На бескровное лицо той, что звалась Гаэт, упала слеза. Погони все не было.

***

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

Большое Междуречье, Варнаг

Великая Мать Тайа-Ароан озарила его рождение, но тогда он не знал этого. Детство он провел в темной лачуге, прилепившейся к варнагским тесаным стенам, и помогал отцу-старьевщику разыскивать и починять всякую рухлядь. Они подолгу скитались по лесам, которыми сплошь покрыто Большое Междуречье, не брезговали ни одной находкой, а потом возвращались в свою лачугу и разбирались с добычей. Заржавленные шишаки, отысканные среди болот, редко возвращали себе былую молодость. Битые горшки, даже и склеенные рыбьим клеем, протекали и мерзко смердели. За украденную из древнего кургана золотую сережку могли утопить по обвинению в колдовстве.