Мэйкин нерешительно вошел в дверь и застыл в ожидании. Его толстое, круглое лицо было озабоченным. Грубые руки теребили подол льняной рубахи. Мэйкин был владельцем этой таверны и позволял маме, работавшей у него прислугой, жить вместе с Джилл в этой комнате. Ожидая, когда жрица закончит молитву, он потянулся и почесал лысину.

— Ну, как она? — спросил Мэйкин.

Жрица взглянула на него, потом на Джилл.

— Можете говорить, — выпалила та. — Я знаю, что она умирает.

— Вот как? — Жрица обернулась к Мэйкину. — У нее есть отец?

— Он наемник, из «серебряных кинжалов». Наезжает сюда время от времени, чтобы подкинуть деньжат. Но что-то давненько его уже не видно.

Жрица тяжело вздохнула, скрывая раздражение.

— Я девочку не брошу, — продолжал Мэйкин. — Джилл всегда делала домашнюю работу, и, видят боги, я не выброшу ее на улицу.

— Вот и хорошо, — жрица протянула руку к Джилл: — Тебе сколько лет, дитя?

— Семь, ваша святость.

— Еще совсем маленькая. Но ты должна быть стойкой, как воин. Твой отец воин, не так ли?

— Да. Великий воин.

— Тогда ты должна быть храброй, чтобы он мог тобой гордиться. Попрощайся со своей мамой и ступай прочь.

Когда Джилл подошла к кровати, мама проснулась, но ее глаза были красными, опухшими и мутно смотрели перед собой. Она не видела стоявшей возле нее дочери.

— Джилл… — маме было трудно дышать. — Слушайся Макко…

— Обещаю.

Мама отвернулась к стене и смотрела на нее не мигая.

— Каллин, — прошептала она.

Каллин — так звали отца Джилл. Ей очень захотелось, чтобы он был сейчас здесь, ничего никогда не желала она так сильно в своей жизни. Мэйкин поднял на руки Джилл вместе с куклой и вынес их из комнаты. Пока дверь закрывалась, Джилл обернулась назад и мельком увидела жрицу, которая снова молилась возле мамы.

Никто не хотел посещать таверну из-за того, что в дальней комнате находилась больная лихорадкой.