Мейхью был человеком дела, и его вовсе не волновало то, что он попал в студию художника и что ему предоставилась возможность изнутри взглянуть на святилище творчества. Он только из вежливости не отказался от виски, предложенного Андреем, и не сразу приступил к разговору, который ему хотелось не столько начать, сколько поскорее окончить.

Совсем иное впечатление студия произвела на детектива Янгблада. Как ни странно, но краснолицый тяжеловес очень тонко чувствовал природу и искусство. Он бегло осмотрел работы Андрея и остановился у «Прерии». От удовольствия уши-вареники порозовели.

Картина была почти окончена. Собственно говоря, это «почти» существовало только в сознании самого художника. Потому что как ни бился Андрей, полотно не удовлетворяло его полностью. Цвета в левом углу не уравновешивали, не приглушали тревожное пламя заката над цепью гор, и то чувство, которое волновало Андрея, когда он брался за кисти, гасло, едва краски ложились на свои места. В картине что-то дребезжало, но поймать нужный оттенок, найти его, чтобы пригасить ненужный звук, художнику не удавалось.

Вряд ли такие тонкости доходили до Янгблада, и картина поразила его с первого взгляда. Поразила, зачаровала. Он видел ту прерию, которая была знакома ему с детства. Залитая уходящим солнцем земля еще не оправилась от ожога дня и настороженно выжидала. Подчеркивая пустынность и могучую первозданность природы, на втором плане громоздились скалы, красные, суровые, мрачные, неуютные.

Янгблад остановился в двух шагах от картины, потом приблизился к ней, затем снова отошел в дальний угол студии.

— Бьюсь об заклад, — сказал он наконец, — я знаю эти места. Чуть правее красной горы есть ранчо «Орлиное гнездо». Это точно!

Андрей едва заметно улыбнулся. Он тоже знал ранчо «Орлиное гнездо», но писал картину в другом месте. Однако настоящее искусство сильно тем, что его произведения узнаваемы. И Андрею было приятно видеть, какое впечатление картина произвела на молчаливого верзилу из службы безопасности Диллера.