И запах. В первую очередь, конечно, пахло дымом — да и могло ли быть иначе, если теперь хоть какой-то чистоты можно было добиться только огнем. Еще ощущался смрад разлившегося топлива. И пота перепуганных беженцев. Но было и что-то еще… сладкое, но отвратительное зловоние, от которого слезились глаза и хотелось зажать нос. Оно пропитало весь город — от чертогов блаженства до самого подбрюшья улья, до бесконечных служебных лабиринтов и золотых торговых залов. Оно просочилось на бесплодные пустоши, соединяющие города. Даже дикие животные и те пытались сбежать, почувствовав этот запах, понимая еще до того, как их души забирали зараженные равнины, что так пахнет смерть. И это была не одна из тех смертей, что регулярно посещали улей Квинтус.

Чума.

Одни называли ее белой смертью, другие — низовой оспой, третьи — духом гнили. Врачи, пытавшиеся выходить заболевших аристократов, придумывали для нее длинные, сложные имена на высоком готике. Но к тому времени, когда закопали покрытое кровавыми язвами тело старого губернатора Хугенштейна, а с ним и трупы всей его семьи и большей части прислуги, заболевание обычно называли просто «чума».

Никто не знал, чем ее лечить. Были перепробованы все способы — от полной замены крови для сверхбогатых граждан до народных средств, придуманных, когда город был еще юн. Не помогало ничего. Отчаявшиеся люди стали искать причину болезни, и теперь число безвинно сожженных за умышленное распространение инфекции и ведьмовство непрестанно увеличивалось. Когда чумные костры протянулись до самого горизонта, даже те, кого обошла болезнь, не могли чувствовать себя в безопасности. Никто не понимал, откуда взялась чума. И любой, кто пытался разобраться, только погибал быстрее.