— Вот и я говорю, что верить всему, о чем болтает народ, нельзя. Лучше услышать все из первых уст. Так, Савл? — Петр, сделав над собой некое усилие, подарил Павлу самую дружелюбную из улыбок.

Савл не ответил. Он смотрел на Петра исподлобья, недоверчиво, будто сомневался, что этот статный, широкоплечий мужик и есть тот самый Петр, о котором с уважением говорят все член общины. Не только в Иершалаиме.

— Садись, — Петр по-прежнему был сама положительность, — рассказывай, кто ты таков, чем заслужил народную молву, что было там… в этом…

— В Дамаекусе, — подсказал Варнава.

— Да, в Дамаекусе.

Павел вздохнул и начал говорить. Не приукрашивая, не привирая, рассказывал все, как происходило на самом деле. Речь у него была стройной, пожалуй, даже красивой, образованность давала о себе знать.

Петр подспудно искал случая, чтобы подловить Савла на какой-нибудь мелочи, но тот рассказывал, совершенно себя не выгораживая, наоборот даже — поворачивая события в невыгодном для себя свете. Петр почувствовал первые проблески уважения к сидящему перед ним человеку. В конце концов, личное, субъективное отношение можно и попридержать.

Савл говорил, а Петр, слушая его, уверенно приходил к выводу, что натура у мужика сильная, что умеет он, похоже, относиться к делу неистово, страстно. Вон с каким рвением в Дамаск помчался правосудие вершить… Кто ожидал, что описанный в Деяниях Апостолов эпизод, буквально и толково поставленный Петром и Иоанном по дороге в Дамаск, вызовет у тарсянина сильный нервный срыв. Он уже практически выкарабкался, ему еще надо помочь; немного, это несложно для Петра, а потом направить его энергию в мирное русло. Апостол выйдет — лучше не придумаешь. Как в Деяниях и говорится…

Павел прижился в общине. Петр стал находить в нем симпатичные ему черты, но слегка отчужденное отношение к неофитам никуда не девалось.