Сейчас ему было пятьдесят девять. Он оказался первым в истории Церкви черным священником, ради которого над Сикстинской капеллой взвился в римское небо столб белого дыма - сфумато...

- Синонимы? - задал он осторожный вопрос, риторический, впрочем. Ему сейчас необходимо было всего лишь начать говорить, мыслить - да, но обязательно вслух, это его стихия, повторим, она утишит нервы, организует сознание. Синонимы - вряд ли. Слова-партнеры - так будет точнее... Но, к сожалению, во все времена знаниями пытались убить веру...

- Разве удалось? - быстро спросил пришелец.

- Нет... - Хозяин помедлил. Гость ждал. - Нет, - повторил хозяин, - убить не удалось. Убить. Но как же она искалечена, наша вера!..

- Я здесь и поэтому, - мягко, словно успокаивая, произнес гость, и хозяин сразу же ощутил успокоение, словно гость, помимо умения читать мысли, умел и внушать их.

Наверно умел.

Философ-теолог и ученый-математик трудно уживались в одном человеке. Никто вокруг не подозревал о тайном - о том, что математик постоянно заставлял философа искать аргументы в защиту того дела, которому черный человек в итоге посвятил жизнь. Ему мешал математик, он был бы рад убить его в себе - как ни кощунственно звучит этот термин! - но не мог, не получалось, и душевное равновесие обреталось в постоянной борьбе. Хозяин кабинета слишком много слышал о громких делах человека, назвавшего сегодня себя Мессией, и дела эта - вопреки обязанности, даже предназначению философа-теолога поверить в них, подвергались жесточайшим сомнениям математика: слишком большое место занимало там чудо.

Вот ведь сам вспомнил об Эфиопии! Но как в безводной пустыне в намертво сухих руслах рек проснулась и ожила вода?..

- Опять "как"... - не без горечи сказал гость.