Дорога ведет мимо нефтяных месторождений — покров джунглей там нещадно содран, и буровые вышки кажутся скелетами ископаемых деревьев. Всякий раз, когда сельва расступается, открывая вид на новый клочок красной, взрытой земли, сидящий рядом со мной седоусый старик делает вид, что прицеливается из ружья, и ухмыляется беззубым ртом. В конце концов эта пантомима надоела мне; после остановки в поселке нефтяников, аккуратном, как пластиковый макет, я пересел на свободное место в пустом ряду. Асфальт закончился, и автобус немилосердно трясет. Попробую заснуть.

Когда я проснулся, автобус стоял на пыльной площади, окруженной домишками из необожженного кирпича. Пассажиры быстро разошлись; я остался один. «Королева сельвы», громко дребезжа, развернулась и укатила прочь. На Камири опустилась влажная, одуряющая тишина, лишь подчеркиваемая отдаленным собачьим лаем и звоном насекомых. Я оглядел рывшуюся в отбросах свинью, рекламу кока-колы над дверью крошечного магазина через дорогу. Прихлопнул москита, впившегося в руку, и всерьез задумался, не вернуться ли следующим же автобусом в Санта-Круз.

Но что я буду делать дальше? Я невиновен, и присяжные с этим согласились. Никто не был виновен, но заголовки в местной газете вопили: «Учитель-убийца оправдан». Я не вернусь в Нюрнберг, даже если вдруг мне вернут место в школе. Я не вынесу этих взглядов.

— Дитер! — окликнули меня. Обернувшись, я не поверил своим глазам: на пороге магазина стояла монахиня. — Вы же Дитер, правда? — радостно спросила она, подойдя поближе.

Это была индианка лет двадцати пяти. Несмотря на тяжелый рюкзак на спине, резиновые сапоги и длинную рясу, она двигалась легкой, чуть танцующей походкой.

— Таня, — она с улыбкой протянула руку. — Мой отец назвал меня в честь девушки из отряда Че, а я стала монашкой. Здесь все так перемешалось.

Отпустив мою руку, она непринужденно задрала подол. Я поспешно отвел глаза, но под рясой монахини оказались потертые джинсы. Таня вытащила из кармана пачку сигарет, зажигалку, и с видимым удовольствием закурила.