— Откуда ты, чужеземец, и расскажи нам также, чем ты занимаешься?

— Человек я мирный, — ответил ему на это Каскет, — идущий к святым местам храмов Нергала и Сотота кормиться подаянием, любитель тихой задушевной беседы и восторженный созерцатель чудес природы, кои являют нам справедливые и неусыпные боги.

Люди Ыбдуза с сомнением оглядели его.

— Нергал и Сотот весьма почитаемы в нашем городе, — сказали они, — но вокруг в лесах обретаются кровожадные и лютые банды разбойников. Не из их ли ты числа?

— Нет, нет, — горячо запротестовал Каскет. — Я не могу даже помыслить об убийстве — это приводит меня на грань нервного припадка, и я начинаю трястись и дрожать, словно осиновый лист на холодном осеннем ветру.

— А как ты относишься к детям? — спросили его.

— Дети, — сердечно произнес Каскет, — единственная отрада в моей отнюдь не достойной примера жизни, наполненной скверной и грехами. Эти божьи создания своим невинным лепетом и сиянием восторженных глазенок исцеляют мою душу, раненную мерзостями мира, и мне начинает казаться, что посредством этого я становлюсь ближе к небесам.

Жители города после этой речи восторженно зашумели. Их подозрительность как рукой сняло.

— Он — то, что нам нужно! — вопили в толпе женские голоса. — Он спасет их! Скажите же ему! Скажите!

Каскету сказали. Оказалось, вот уже долгие месяцы город терроризируют компрачикосы. Никто не знал, сколько их, но судя по тому, что недосчитались многих детей, компрачикосов вокруг города тоже хватало. Это были остроумные компрачикосы: они прислали бургомистру записку, в которой просили не обвинять их во всех смертных грехах и благодарили за детей, кои оказались такими же уродливыми, как и их родители, что значительно упрощало труды компрачикосов по превращению детей в карликов и других столь же потешных созданий.