— Так ты не про вилку говоришь, а про трезубец. А он получается так, смотри… во-от… потом так… р-раз!
В воздухе слышалось шуршание и азартное шлепанье картами.
— Э! А туза? Туза-то ты забыл!
— Да не забыл я. Вот он. Он — башня пик. Дама томится у зарешеченного окна, а валет лезет к ней по веревочной лестнице.
— Хм. А если лестница обрывается?
— Это и будет бамбара.
Каскет подошел к ним и уселся рядом. Хейзинга был толстяк со впаянным в глазницу железным моноклем и париком, сделанным из стальных стружек. Глаза Намордника Мендеса, карлика с большими вислыми ушами, светились во тьме зеленым огнем. Над ними было вечно-беззвездное небо с красным оком луны и светящиеся окна замка. За ними глухо возносилась вверх стена из дикого камня. Под ними был холодный выщербленный камень площадки. Перед ними был Каскет. Ему дали его карты, и он уставился в них.
— Десятка, — сказал Каскет, — вертит хвостом и заглядывает в глаза королю бубен, ибо пора отправляться на соколиную охоту.
— А на кого охота? — спросили его.
Каскет немного помедлил.
— На пустельгу, — наконец сказал он.
Намордник Мендес встал и потянулся.
— Недавно я сочинил стихи, — провозгласил он. — Слушайте.
Однажды в суровом и диком краю
К сосне привязал я лошадку свою.
Сходил по делам я, вертаюсь назад -
Сожрал мою лошадь бесстыжий бинфэн!
— Ха-ха-ха!
— Браво, браво!
— Стихи, достойные… м-м… даже сам не знаю кого!
Намордник Мендес расшаркался и сел.
— Итак, — произнес Хейзинга, уставясь моноклем в раскрытый веер своих карт, — на повестке ночи — определение бамбары. Первое: игра. Второе: игра карточная.
— То есть азартная, — вставил Каскет, покрывая шестерку бубен двойкой пик.
— Именно. Поскольку это так, а никак не иначе, что могут подтвердить по меньшей мере три свидетеля, не считая прочих, число которых совершенно точно установлено быть не может, что также засвидетельствовано упомянутым уже мною числом видоков, а именно — тремя, заключается, что бамбара — игра, игра карточная, игра азартная и, что самое главное, игра сложная. Все ли согласны? Несогласных не было.