Малыш Лигерон бушевал в Скейских воротах, сметая стражу, но город вдруг отпрыгнул назад, город-оборотень, берег-оборотень, бой-оборотень; город стал иным, стены изменили очертания, исчезли знакомые башни, лесистую вершину Иды смыло с горизонта, река-змея взвилась на хвосте, из Скамандра превращаясь в Каик (откуда я знаю, что это именно Каик?!), ворота оказались надежно заперты, и вместо Гектора со стены орал незнакомый детина, припадая на левую ногу и потрясая кулаком. "Предатели! Изменники! - надрывался он. - За что?!"

И тогда мы бросились к кораблям: бежать в бурю, явившуюся за нами слепцами.

...а ребенок у предела...

* * *

От влажного песка тянуло сыростью. Шустрый краб вперевалочку шмыгнул под камень и угрожающе высунул клешню, притворяясь пергамским копейщиком. Подставь палец - не обрадуешься. Чайки над головой ссорились из-за куска чистого неба: самая жирная туча лопнула по шву, открыв птицам часть подкладки из крашенного синькой холста. Гуляй, пока дают.

- Ага, - сказал Протесилай. - Значит, все-таки Гектор. Ты уверен?

- Уверен. Я его раньше видел, Гектора. Когда в посольство ездил, познакомился.

- Понятно. Вот и я: познакомился.

И филакиец принялся драть зудевший бок ногтями: зло, с остервенением. Смутился, заметив косой взгляд Одиссея. Зашелся хохотом:

- Долго жить буду! Ох, и долго!

Одиссей не видел в этом ничего смешного.

- Здесь уже все знают, - утирая слезы, заявил филакиец. - В Мисии мы высадились. Тамошняя столица - Пергам, тезка троянского акрополя. И речка между берегом и городом. Знать бы другое: как мы вообще там очутились? Словно глаза отвели... У мисийцев в басилеях Телеф Гераклид, наш союзник. Теперь, наверное, бывший союзник. Позор...

- А я на обратном пути отца видел, - невпопад заявил рыжий.

- Отца?!

- Только молодого. Мы плывем, вокруг буря, а из нее - пентеконтера. На носу - статуя Афины, ниже надпись: "Арго". И папа у кормила стоит. Я его сразу узнал. Кричал, кричал... не услышали.