- Опустите копья! Я кому сказал! Свои! И рядом, глашатайским праздничком:

- Радуйся, Диомед, сын Тидея!

Куреты-верховые (сотни полторы, не меньше!) смешались. В ушах ковыряются. Назад сдали, вертятся в седлах. Один вместо "назад" - вперед. С седла птицей:

- Где она?!

И едва ли не за грудки норовит.

Слез я с колесницы. Вплотную подошел: как невеста к жениху. Да в шатер проситься раздумал: злой он, Диомед. Неласковый. Как в Микены за девкой ехать, так куретов шиш допросишься. А как из Микен с девкой встречать, так целым войском скачет.

- А пожелать мне радоваться? - спрашиваю. Он желваки по скулам пустил. Каменные.

- Радуйся, - так врагу скорой тризны желают. - Я спрашиваю: где она?!

Он спрашивает, значит. Хотел я в ответ спросить: ты за что на меня взъелся, синеглазый? Вместо этого другое сложилось:

- Кто - она? Колесница? Вот стоит, целехонька. Хочешь, подарю?

Зря, конечно. Диомед и вовсе взвился:

- Ты... ты!..

- Ну, я, - отвечаю. -- Вы тут что, белены объелись? Меня за троянскую стену приняли? Штурмовать охота?! Сперва Лигерончик за невестой нагишом метется, потом ты, Тидид, как ужаленный...

- Он ее забрал? Забрал, да?!

- Ну, забрал. Ты ж его знаешь, оглашенного, - ведь не силой отбивать?

- Силой! Силой! Проклятье! Ах ты, рыжий Любимчик!..

А теперь он - зря. Какой из меня Любимчик? Чей Любимчик?! Сам себе удивляюсь: с чего б обижаться? - нет, обиделся. Словно подменили нас. Были друзья, а сейчас грызться станем. Серебро в крови продавать, барыш делить поровну. И куреты нахохлились в седлах, "Кур-р-р..." хрипят; и свинопасы мои дорогие теснее сбились, хмурятся искоса.