Гамми крякнула и опрокинула в себя пиво из кофейной кружки с обитыми краями.
--Не знаю,-- пробормотала она, громко рыгнув.-- Ты еще полоумнее, чем я думала, если думаешь, что эта смазливая маленькая мисс Четырехглазка будет что-то иметь с тобой. А если она даже и тронется умом настолько, чтобы заниматься этими глупостями, то что за жизнь ожидает ее ребенка? Быть выращенным не мусорной куче? Да еще при старых, уродливых мамаше и папаше? Вырасти в уродину, с которым никто не захочет иметь дело, и вдобавок с таким странным запахом, что все собаки будут кусать его?
Она вдруг зарыдала.
--На свалке вынуждены жить не только неандертальцы. Здесь вынуждены жить калеки и больные, и глупые, и чокнутые. И они становятся неандертальцами -- ну совсем, как мы, Настоящие Люди. И не отличишь, не отличишь. Мы все -- бесполезные, поганые уроды. Мы все -- неандер...
Старина ударил кулаком по столу.
--Никогда не обзывай меня такими прозвищами, вроде этого! Нас, Пейли -- Настоящих Людей,-- так обызвает только _Гъяга_. Чтоб я никогда больше не слыхал от тебя такого прозвища! Оно означает не человека, оно означает что-то вроде первоклассной гориллы.
--А ты не смотрись в зеркало! -- взвизгнула Дина.
Троица продолжала вести разговор -- с пререканиями, язвительными насмешками, переходящими на крик,-- но Дороти Сингер закрыла глаза и снова уснула.
Некоторое время спустя она проснулась. Она села, нашла свои очки на столике подле нее, надела их и огляделась вокруг.
Дороти находилась в просторной лачуге, выстроенной из обрезков древесины. В ней было две комнаты, около десяти квадратных метров каждая. В углу одной из комнат стояла большая керосиновая плита. На огромной сковороде с длинной ручкой жарился бекон.