Однако Старина вместо того, чтобы проследовать за ней через весь двор, остановился у ограды, которая отделяла переулок от заднего двора. Он повернулся и бросил на Дороти взгляд, выражавший крайнее отчаяние.

--Что случилось? -- спросила она.-- Почему вы так сильно потеете? И дрожите? И вы такой бледный.

--Ты будешь смеяться, если я скажу тебе, а я не хочу, чтобы надо мной смеялись.

--Скажите мне. Я не буду смеяться.

Он закрыл глаза и стал бормотать:

--Ничего, в уме лишь все. Ничего, все хорошо.-- Открыв глаза, он отряхнулся, словно пес, только что вышедший из воды.

--Я могу это сделать. У меня хватит пороху. Все те книжки стоят уйму денег на пиво, и я их провороню, если не спущусь в самое нутро преисподней и не достану их оттуда. Дружище В Небесной Выси, дай мне бесстрашие торговца козлятиной в Палестине и выдержку тамошнего торговца свининой. Ты же знаешь, Старина никогда не праздновал труса. Это на меня действуют злые чары Ненастоящих Людей. Ну давай же, пойдем, пойдем, пойдем!

И с силой вобрав в себя воздух, он шагнул через ворота. Опустив голову в подвал, где стояла, уставясь на него, старая леди.

Не дойдя четырех шагов до входа в подвал, он снова остановился. Из-за угла дома выскочил маленький черный спаниель и принялся его облаивать.

Старина внезапно поднял голову, одновременно вывернув ее и склонив к плечу, скосил глаза и оглушительно, с прицелом на собаку, чихнул.

Взвизгнув, спаниель удрал за угол, и Пейли стал спускаться вниз по ступенькам, которые вели в прохладный сумрак подвального помещения, и, не переставая, бормотал: "Вот так налагаются злые чары на этих чертовых собак".

Когда они сложили в кузов грузовичка все книги, он снял свою фетровую шляпу и снова поклонился.

--Мэм, моя дочь и я -- мы оба, так сказать,-- благодарим вас от всего сердца, а сердца у нас хоть и бедные, но смиренные, за эту коллекцию книг, что вы нам подарили.