— Что там? — тревожно спросила Нина.

— Ничего интересного. Сыро только, как в погребе.

Я взялся рукой за шпингалет и начал закрывать окно. Но так и замер, с поднятой рукой и выпученными глазами…

Где-то совсем рядом, из скрытого густой пеленой тумана сада, возник глухой, тоскливый, леденящий душу вой. Он наполнил собою весь дом, пропитал, казалось, насквозь все тело щемящей болью.

И оборвался так же внезапно, как и возник.

Я наконец нашел в себе силы и захлопнул окно. Потом обернулся к Нине.

Она сидела на диване, уронив голову на скрещенные руки. Сидела тихо, неподвижно.

— Бродячая собака, — сказал я, — их много развелось в последнее время.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

— Это не бродячая, — сказала она глухо. — Это не собака.

— Глупости… Вам надо принять снотворное и уснуть.

Она замотала головой.

— Я уже приняла. Две таблетки…

Ее стала бить мелкая дрожь. Я присел рядом на диван и обнял ее за плечи.

— Успокойтесь. Утром все выясним…

Она снова отрицательно покачала головой и прижалась к моему плечу. В коридоре тикали старые напольные часы, поскрипывали перекрытия, в дымоходе завывал ветер.

Так мы и сидели, как два подростка, обнявшись и укрывая друг друга от холода и всяческих напастей, которые роились в нашем возбужденном воображении. Я и не заметил, как побелело окно и туман стал рассеиваться. Нина уже спала, положив голову мне на плечо и изредка жалобно всхлипывая во сне. Тогда ресницы ее вздрагивали, и она еще крепче обхватывала мою руку…

2. СУББОТА

Когда на стекле появился первый блик солнечного луча, я осторожно встал, чтобы не разбудить спящую женщину, и подошел к окну. Я отворил его и смотрел, как пожар рассвета заливает бездонное небо и пустынную улочку, старый яблоневый сад и далекую березовую рощу, как отражается он в золотых куполах церквушки, что стоит на пригорке у реки.