— Тоже нашего поколения?

— Нет, из следующего.

— А оно чем отличается?

— У них одна любовь, без радостей.

Мы как раз проходили мимо дома с резными наличниками.

— Подожди…

Я перебрался через гравий, обогнул оранжевую дорожную машину и подошел к забору. Моя старушка копалась в огороде.

— Сударыня!

Она подняла голову и, прикрыв глаза ладонью, посмотрела на меня.

— Хочу отдать компенсацию за изуродованные грядки с огурцами, — я протянул ей мешок с рыбой.

Старушка подошла поближе и улыбнулась.

— У вас доброе сердце, — она взяла наш улов, — приходите ко мне как-нибудь. Думаю, несмотря на преклонный возраст, смогу развлечь вас беседой.

Я вернулся к Эдгару. Он ждал меня, посматривая на часы.

— Теперь куда? — спросил он. — Сегодня я весь твой. Можем пойти, выпить холодного пивка. С солеными баранками.

— Сто лет не грыз соленых баранок. Только сначала узнаем телефон этой Веры. Придется поторопить события — неизвестно, когда Бессонов снова нагрянет к своей благоверной. А я без плаща чувствую себя неуютно. Без документов, кстати, тоже.

— Сегодня в клиническом дежурит, кажется… Ладно, узнаем, — Эдгар задумчиво почесал переносицу.

* * *

До института мы доехали на автобусе. Удилища засунули в шкаф. Я умылся, причесался. Одним словом, привел себя в порядок.

— Пойдем, — сказал Эдгар, — нам на третий этаж. Только учти — знакомлю и ухожу. Иначе они решат, что сую нос в их дела. У клиницистов болезненное самолюбие…

Все коридоры в этом здании специфические, больничные.

— Вот, — Эдгар толкнул одну из дверей. — Знакомьтесь, товарищ из Москвы. А это — Николай Петрович…

За столом сидел мужчина лет сорока с лицом очень здорового человека.