— Привет, — говорю я, — хочу свалиться тебе на голову.

— Слушай, — Эдгар немного растягивает гласные, — я совсем недавно тебя вспоминал. Это хорошо, что ты приехал.

— Собираюсь погостить до понедельника. Найдешь мне приют?

— Не волнуйся, что-нибудь придумаю. Где ты находишься?

Я объяснил.

— Слушай, тогда садись на пятый автобус. Через три остановки буду тебя ждать. Еще успеем выпить по чашечке кофе…

На прощанье Гоша сигналит, снова вспугнув чьи-то быстрые крылья, и говорит:

— Если заскучаете, приходите на стадион. Теннисные корты, тренажеры, сауна. Охрану я предупрежу, скажите им — Георгий Васнецов пригласил. Я — помощник мэра по спорту и туризму.

Выхожу через ржавые ворота и на мгновение останавливаюсь. Город обволакивал меня, как полуденный сон. Он приникал к земле здесь, на окраине, повторяя своими улицами изгибы оврагов, таившихся под зарослями серой крапивы, и где-то там, ближе к центру, вставал на четвереньки блочными многоэтажками. Кривая улица карабкалась на пригорок, а на углу стояла обезглавленная церковь красного кирпича, с заколоченными фанерой окнами и безысходной вывеской: «Склад».

К краснокирпичной стене прилепилась покосившаяся палатка, в которой торговали сигаретами и всякой ерундой.

* * *

В автобусе нещадно наступали на ноги и просили прокомпостировать талоны.

Город вливался в меня своими голосами.

— Он, говорит, артист, а сам всю жизнь в клубе, на баяне…

— Разве датская колбаса — это колбаса? А окорок? Где вы раньше видели окорок без жира?

— Да куда ты со своей сумкой прешь? Не на митинге…

— Доктор, объясняю, это не грыжа. Откуда ей взяться, грыже-то…

— Вы, гражданин, локти при себе держите… Что значит, вам моя грудь мешает? Никому не мешает, одному ему…

— Говорят, на фабрике зарплату хозяйственным мылом выдают… Теперь будут мылом закусывать, без всякого предварительного застирывания…