- И, отвечая на вопрос о дне недели, говорить в среду, что сегодня пятница... Так, да?

Услышав слова, впервые произнесенные высоким худощавым мужчиной в очках, я повернулся к нему и одновременно отметил, что дверь была загорожена. Там стоял водитель машины с массивным, каменным, невыразительным лицом и целиком заполнял собою дверной проем. Я понял, что они мне не верят.

- Господа, - начал я. - Это глупое стечение обстоятельств... Пожалуйста, позвольте мне уйти... Я ведь ничего не знаю и не понимаю. Не знаю даже, где нахожусь.

- Вы, похоже, не ориентируетесь в ситуации, - медленно проговорил мужчина с бледным блестящим лицом. - Вы не можете отсюда уйти.

- Сейчас - нет. А когда?

- Никогда.

Мне сразу как бы полегчало. Теперь все стало ясно. Те четверо медленно, не спеша сели, прикурили сигареты от маленькой масляной лампы, а я глядел. Я глядел с особой жадностью на их движения, на ярко освещенную комнату, на лицо стоящего передо мной человека, выносившего мне приговор. "Наверно, думал я, - надо что-то сказать, просить, убеждать, подробно объяснять?" Объяснять? Но стоило заглянуть в его глаза, блекло-голубые, далекие, как становилось понятно, что любые мои заверения не имеют смысла.

- Ничего не понимаю, - сказал я, выпрямляясь. - Я устал и голоден. Я не знаю, за что должен умирать. И зачем. Но даже людоеды кормят свои жертвы... Простите, я голоден. - Я замолчал, подошел к столу, вынул из коробки сигарету и прикурил от пламени лампы.

И тут я заметил, что мужчины молча переглянулись, потом - поверх меня глянули на того, который разговаривал со мной, вроде бы их предводителя, и снова застыли. Дверь была забаррикадирована телом, загораживающим доступ к ручке, - оно тянуло фунтов на двести. Я не выспался, был утомлен, голоден. Бороться не имело смысла.

- Дайте ему поесть, - сказал бледнолицый мужчина, - и позаботьтесь о нем. Но как следует!