Всю спину мне освежевали, а цифры проступают. Как дьявольское клеймо, каинова печать. Зачем же так, произнесла она тоном умудренной женщины, женщины с опытом, женщины с прошлым, хотя была всего лишь маленькой смазливой соплячкой. Зачем же так, что за проблема - надел майку, и нет никакого номера. Как бы не так, спокойно сказал он, хотя в этом месте полагалась бы слеза в голосе, но никакой слезы не последовало, видно, этап слезливости в его биографии миновал. Как бы не так, это клеймо проступает даже сквозь водолазный костюм. Я пробовал привязывать к спине свинцовую плиту, поверх надевал свитер и пиджак, и все равно на пиджаке проступали две чертовы цифры. Сатанинское число, будь оно неладно. Светится, да не каким нибудь приличным цветом, а своим, особенным, невесть каким. В природе семь цветов, так вот это цвет номер двенадцать, причем предыдущие четыре пока не открыты. Дудки, сказала девушка. Сатанинское число - это тринадцать. Не знаю, возразил он, не знаю. Что касается меня, так я уверен, что ни больше не меньше как двенадцать. Здесь какая-то тайна, сказала девушка, садясь к нему поближе. Мистика, средневековье. А может быть, над вашим родом тяготеет древнее проклятье или заклятье. Апостолов, между прочим, было двенадцать. Как звали двенадцатого? Не помню, ответил он. Наверное, Иуда. Он, говорят, повесился. Да, сказала она, только из-за числа "тридцать". Ему столько заплатили за предательство. Ну тогда я, продолжал мужчина, покончу с собой - не знаю, правда, каким способом, - из-за числа "двенадцать", потому что природе было угодно совершить предательство по отношению ко мне. Она предала меня, нацепив на меня этот пожизненный ярлык. Предала, старая проститутка, мать ее... Не знаю, заявила девушка, я не стала бы так из-за этого убиваться. Ну, цифры и цифры. Он засмеялся, и смех этот был не сатанинский, не истерический, ни даже грустный - просто смех здорового мужчины, которому на все плевать с колокольни.