— Теперь ты должен усвоить некоторые истины, прежде чем я тебя выпущу, — начал Захари. — Вы, профессионалы, отчаянные консерваторы. Новые, смелые, оригинальные гипотезы можем выдвигать только мы, дилетанты. Может быть, я действительно бредил, но во всем, что я тебе рассказал, заключена слишком большая логика, чтоб все так легко отбросить. Я тебя отпущу, если ты мне пообещаешь серьезно подумать обо всем…

— Иди ты к чертям, — прорычал Виктор, а потом неожиданно вырвался.

Друзья снова стали бороться. Им было весело и радостно. Немного позже, устав от борьбы, они снова опустились на траву. «А может быть, ОНИ, жители „антимира“, старик и юноши, перебросили меня „оттуда“, — внезапно подумал Захари… — Надо сказать об этом Виктору». Но говорить как-то не хотелось… Полуденное марево давало о себе знать. В сосновом лесу пахло смолой, ветви тихо шумели, Ни облачка на чистом небе, отчеркнутом извилистой линией горизонта. Захари, лежа на спине, смотрел вверх: «Чудесно, — подумал он, — и эта поляна, и лес, и недоверчивый Виктор — все прекрасно».

— Виктор!

— Да.

— Посмотри в глубину неба… Даже голова кружится… Как будто склоняешься над огромной пропастью.

— Две тысячи километров.

— Что?

— Над нами две тысячи километров воздуха…

«Фу, какая проза», — подумал Захари, и снова у него пропало желание продолжать разговор. Он повернулся на другой бок и стал рассматривать божью коровку, которая ползла по земле. «Божья коровка, куда ты спешишь?» — он коснулся ее травинкой. Насекомое раскрыло крылышки, описало над ним круг и исчезло. И тогда он снова посмотрел на Виктора. Что-то изменилось — в его позе не осталось и следа недавнего спокойствия. Он глубоко задумался. Черты лица, резкие и твердые, выдавали сдерживаемое волнение. Скоро это волнение передалось и Захари. И он не противился этому чувству. Потом почти машинально раскрыл альбом и начал рисовать… Работалось быстро и легко. Вскоре контуры знакомого лица ожили.