- Но у меня не тот случай, - мягко сказал он.

И тогда она выложила главное, без гнева и ненависти, почти равнодушно. Проговорила потухшим голосом:

- Мы любили друг друга, и ты ушел.

Они любили друг друга. Ее звали Фауна; когда-то давно у них в ходу была забавная шутка на этот счет. Зверушка Фауна, Мэнш-Мужчина и шуры-муры между ними. "История Содома объясняется просто, - он перевирал Чосера. Бесстыдство толкает к супружеской измене" (так как нее был муж, где-то там, среди уроков игры на клавесине, пыльных недовязанных ковриков, набросков пьесы и кучи другого несбывшегося хлама, хранящегося в глубине ее памяти). Но намек остался непонятым. Она не была умницей, а просто любила. Принадлежа к тем людям, которые всю свою жизнь лишь ожидают встречи с настоящим, она отбрасывала одно дело за другим, как не имеющее значения. Такие, если уж ухватят свой шанс, то навсегда, и им говорят: "Ба! Как ты изменился!" А она не изменилась. Жар-птица поманила и улетела, и никогда уж ей не совершить поступка. Никогда.

Они повстречались в расцвете молодости. Ее маленький домик стоял в глубине рощи на окраине городка, имевшего репутацию "творческого курорта". И действительно, в самом городке и его окрестностях поблескивали самородки истинных талантов. Здесь к чудакам традиционно весьма терпимое отношение при условии, что они а) не отпугивают туристов и б) не гребут мало-мальски солидных денег.

Фауна была стройной, миловидной девушкой, которой нравились свободные длинные платья, надетые прямо на голое тело, нравилось жалеть бессловесных больных бедолаг, вроде птиц с переломанным крылом, чахнущих Филодендронов и им подобных, и нравилась музыка - море разной музыки; и хотя она все делала вроде бы правильно, но так ничего и не довела бы до ума, не повстречав свою жар-птицу. Она имела единоличные права на небольшой дом и работала часть дня в местной лавочке, торговавшей рамами для картин. Самобытная и нетребовательная, Фауна не впутывалась ни в какие марши протеста, подачи апелляций и прочее в том же духе.