- Я пришел, чтобы проверить вас, - сказал тот. - Профессор Доуни очень обеспокоен состоянием вашей нервной системы.

Я сразу понял, что мне грозит.

- Не трудитесь, доктор, - извинился я. - Прошу прощения. Все, что я говорил Доуни, было шуткой. Я просто разыграл старика.

- Но ведь был же электрический разряд!

- Не отрицаю. Только он прошел рядом, не задев меня. Даже кожа не обожжена. - Я погладил затылок за ухом. - Через два часа после шока я уже мог играть в гольф. И никаких последствий. Ни головокружений, ни боли.

- Но Доуни...

- Забил тревогу слишком поспешно. Придется извиняться перед стариком за дурную шутку. А гонорар получите, сэр.

- За что?

- За старание. Вы же не виноваты в моих проказах.

После визита врача я уже никому не говорил о том, что случилось после той памятной грозы у коттеджа Доуни на дороге в Саутгемптон. Только двум упомянутым в завещании друзьям.

Близких друзей в Лондоне у меня вообще не было. Доуни был только коллегой по кафедре, разделявшим бремя профессиональных трудов и забот, Розалия Соммерфилд - только добросовестной и ненавязчивой квартирной хозяйкой, соседи - вежливыми, но некоммуникабельными знакомыми, как и большинство живущих на одной улице англичан. Лондон не Палермо или Неаполь, где жители перекликаются с одного конца улицы на другой, в Лондоне одиночество - привычное состояние холостяка, если только судьба не подарит ему редкую, не корыстную дружбу.

Такая дружба и скрепила мое сообщество с Вэлом и Сузи. Вэлом я назвал его потому, что Валентин звучало слишком чужеродно, Валентайн - громоздко, а мистер Глинка - чересчур официально для почти однолеток (я был лишь на три года старше его), одинаково влюбленных в елизаветинскую эпоху и ее литературных избранников.