Я подошел к стене, за которой он только что исчез. Она была шершавой и холодной. Пальцами я нащупал кромку и канавку. Наверное, это были края двери.

Откуда-то сверху донеслась музыка. Я задрал голову, и мне показалось, что за выпуклыми стеклами на вершине башни я различаю человеческое лицо. Оно взглянуло на меня большими темными глазами и скрылось.

...Когда, вернувшись домой, я рассказал об этом Борису, он нисколько не удивился.

- Значит, там снова есть пациент, - сказал он, щуря веселые рыжие - с искорками - глаза. Жизнерадостность переполняла его, надувала щеки, изгибала губы, брызгала смехом, лучилась морщинками.

- Пациент? - удивился я. - Но ведь там нет докторов.

- На свете есть такое, друг Горацио, что и не снилось нашим докторам, и он засмеялся, может быть, над моим недоумением.

Наверное, мое лицо было достаточно выразительным, потому что его смех умолк. Борис несколько секунд смотрел на меня невидящим взглядом, думая о чем-то своем, наконец решился, рывком выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда несколько писем. Когда он протянул их мне, его рука чуть-чуть дрожала.

- Пожалуй, тебе нужно, просто необходимо их прочесть. Может быть, это поможет проникнуть в загадку острова и понять, как возникают подводные хребты...

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

20 января.

Здравствуйте, родные!

У меня все в порядке. Ежедневно хожу на службу, по выходным - на лыжах. Да здравствуют выходные, загородные парки и чистый снег!

Валя, ты удивляешься, что я стал институт называть службой. Но так короче. Кроме того, служба - слово емкое. Оно включает все институты и другие подобные учреждения. А в том, чтобы служить, говорят, нет ничего плохого. "Служить бы рад..." Вторую часть фразы опускаю не без умысла. Прислуживаться для меня исключено из-за некоммуникабельности характера, как утверждал мой бывший друг Виктор Воденков. А жаль. Ибо по этой причине путь в начальство для меня надежно закрыт полосатым шлагбаумом.