Сам прикнопил меня своими лютыми глазками к стенке.

- Это вы от имени отдела выступаете? - спрашивает. - Вас уполномочили? - И зырк на Танечку-Манечку-Любочку.

А они, будто в цирке на опытах Кио: только что были - и враз исчезли, растаяли, даже дымка не осталось. Спрятались за новый осциллограф.

Сам метнул косой взгляд на мужеподобную красотку (он на нее никогда прямо не смотрит, сплетен боится). Спрашивает:

- Борис Петрович говорит и от вашего имени, Надежда Кимовна?

Она кокетливо передернула своими могучими плечиками и, в свою очередь, косит на Илью Спиридоныча. Сам - к нему:

- Вы его уполномачивали?

А Сам уже багровеет. Так и кажется, что, будь у него львиный хвост, тотчас бы по бокам себя захлестал.

Илья Спиридоныч невозмутимо очки на носу поправил и очень ровным - под линеечку - голосом:

- Разве у меня своего языка не имеется?

И тогда вступает мужеподобная красотка:

- Да что вы, Александр Вольдемарович, Бориса Петровича не знаете? Ему лишь бы воду замутить. Без скандала жить не может.

И тут слышится хихиканье. Это Танечка-Манечка-Любочка за осциллографом тихонько радуются жизни.

- Так вы, оказывается, еще ко всему и самозванец, Борис Петрович? - уже остывая, довольно рокочет Сам.

- Оказывается, так, - отвечаю. - Но все равно на чужого дядю работать не стану.

- Так ведь никто вас здесь в отделе и не держит, - говорит Сам.

Тон его спокойно-рассудительный задел меня больше, чем слова. Глядя в его широкую переносицу, я отчеканил:

- По "собственному желанию" не уйду.

Я попал в цель, потому что в его маленьких глазках вспыхнула ярость. Изо всех сил сдерживая ее, он проговорил:

- А мы вас "по собственному" и не отпустим. Вот завтра на собрании всем товарищам объясните, тогда и решим, _как_ вас отпускать.