Муса подгреб под себя пару войлочных подушек и сел, отдуваясь.

– Ну, раз ты ничего не можешь сделать… Значит, ничего не остается. Сейчас я выйду, скажу посланцу Всемогущего, что золота нет, посланник кликнет дознавателей, дознаватели перероют крепость, свалят в кучу все, что найдут, погрузят и отправят вместе со мной. На суд. В Дамаск. Все отправят, слышишь, обезьяна? И тебя в лампе тоже отправят. Ты же помнишь, как в Первых Землях любят ваше племя? И что с вами делают, когда отловят, тоже помнишь? Много ли вас осталось? Сильнейших уже давно перебили, остались только такие, как ты, никчемные пускатели ветра в глаза. Да и тех не слышно. Забились в щели, как короеды. Думают, что переживут, дождутся возвращения великой славы… Не дождетесь. Ты – не дождешься. – Муса заелозил по коврам, делая вид, что приподнимается. – Как ты думаешь, чудище, что с тобой сделают? Хорошо, если зальют воском и утопят в заливе. А если нет? Если свезут в Город Пророка?

Джинн содрогнулся. Багровое пламя вспухло и разом осело.

– Я не сказал, что не помогу, хозяин. Я сказал, что ты сам достанешь золото.

– Где?! – завопил Муса, вскидываясь. – Где я его достану? Обезьяна! Покажи, где!

– Там, где оно есть, хозяин. Раз его нет у тебя, значит, оно есть в другом месте.

Муса застонал, скрипя зубами.

– Золото где-то рядом, хозяин. Оно всегда где-то рядом. Я помогу тебе.

И джинн стал рассказывать.

Он говорил долго. Багровый туман стелился по комнате, оглаживая каменные стены, бесчисленные ковры и горы богатой утвари, что были свалены по углам. И казалось иногда, что проступают сквозь огненное зарево гордые башни далеких городов и лица незнакомых людей, и великие армии сходятся на поле брани, а потом видения исчезали, растворялись в клубах дыма, а джинн все рассказывал, и его вкрадчивый голос вливался в уши, подобно сладкой патоке.