В итоге, когда объектив камеры, направленной твердой рукой оператора (даже чересчур твердой, что немудрено: размораживать оператора после анабиоза пришлось в страшной спешке), уставился прямо в лицо Парсинга и замигал красный огонек начала записи, капитан все еще не знал, о чем он будет говорить. Но времени на размышления уже не осталось. Капитан Парсинг посмотрел в объектив бесстрашным взглядом опытного космического волка и произнес торжественным голосом: - Братья мои, земляне!.. И моргнул. Потом кашлянул два раза, чтобы прочистить горло. И снова моргнул. - Ну и сестры тоже, - продолжил он, но уже без прежней торжественности, в смысле... я имею в виду - землянки. И беспомощно посмотрел на оператора. Тот сделал страшные глаза и начал свободной от камеры рукой подавать ему какие-то знаки, при этом беззвучно шевеля губами. "И это войдет в историю?" - обреченно подумал Парсинг. Сконцентрировав всю свою силу воли, как в случае возникновения чрезвычайной ситуации на корабле, капитан заставил себя продолжить: - Хоть вы все сейчас и далеки от нас, но... С окончанием фразы возникла проблема. - Эээ... Чертовски, я бы сказал, далеки! Но... И тут долгожданное вдохновение наконец посетило капитана: - Но в наших сердцах вы навсегда останетесь такими же недалекими, как и прежде! Это обещаю вам я, капитан Парсинг! Произнеся последнюю фразу, капитан браво отдал честь, салютуя оператору и подавая этим сигнал об окончании исторической речи. А что? Совсем неплохо получилось, думал он. Почти как "маленький шажок для человека..." И даже те в высшей степени необдуманные слова, которые произнес оператор, едва выключив запись, не могли сейчас помешать капитану греться в лучах... Нет - возноситься на волнах... Нет, все-таки - парить в облаках заслуженной славы. Причем парить в буквальном смысле этого слова: для полноты ощущений Парсинг даже включил в своей каюте аппарат искусственной невесомости.