Рев Молчания отдавался в пустотах распадающегося мозга Кулла глубоким монотонным рефреном, пока он бил в гонг — вновь — и вновь — и вновь!

И с каждым ударом Молчание отступало — дюйм за дюймом — дюйм за дюймом. Назад, назад, назад. Кулл удвоил силу ударов. Теперь он мог уже слышать далекие слабые звуки гонга, звенящие над невообразимыми безднами тишины, словно кто-то на другом конце вселенной бил по серебряной монете гвоздем от подковы. И с каждым чуть слышным звуком колышащееся Молчание вздрагивало и корчилось. Щупальца его укорачивались и волны опадали. Молчание съеживалось.

Назад, назад, назад… Теперь оно клубилось в дверном проеме, а позади Кулла люди с оханьем поднимались на колени, и их глаза были пусты. Кулл сорвал гонг с подвески, направившись к двери. Он всегда сражался до конца и не признавал уступок. Теперь уже и речи не было о том, чтобы просто заключить ужас. Вся вселенная застыла, наблюдая за человеком, оправдывавшим существование рода человеческого своим стремлением искупить собственную вину и обретающего в том славу.

Он вошел в проем двери, безостановочно ударяя в гонг и пытаясь справиться с напором той силы, что таилась внутри. Вся преисподняя была разверста перед ним той чудовищной тварью, чью самую последнюю твердыню пытался он взять приступом. Все Молчание вновь собралось в этом зале, загнанное обратно непобедимой силой Звука, Звука, слившего в себе все звуки и шумы Земли и заключенного в гонг рукой мастера, давным-давно покорившего и Звук, и Молчание.

И тут Молчание собрало все свои силы для одного последнего удара. Преисподние беззвучного холода и бесшумного пламени окружили Кулла. Ему противостояла тварь стихийная и вещественная. Кутулос говорил, что Молчание было лишь отсутствием звука. Тот самый Кутулос, который теперь корчился во прахе и стенал, заглянув в глаза пустому ничто.