- Никого не знал. Никоненко, кажется, видел пару раз.

- Все становится только хуже. Выбиваемся из сил, гробим лучших людей. Но что можно сделать, когда шестьдесят процентов взрослого населения безработные, которым не нужно думать ни о крыше над головой, ни о пропитании? Это же плебс. "Хлеба и зрелищ". Им ничего не надо, кроме того, чтобы убить скуку, отвлечься от унылого настоящего, забыть о никчемном прошлом и не думать о бесполезном будущем. Полицейскими мерами невозможно помешать каждому недоделку медленно убивать себя.

- Невозможно, - согласился я.

- Мы не можем переделать их, дать им цель, заполнить их пустые мозги, которые "чистят", "пылесосят" все кому не лень уже не первую сотню лет. Мы даже не можем задавить их - уже с пятилетнего возраста они прекрасно осведомлены о своих правах и не устают вопить о них везде и всюду. Мы можем лишь оттягивать их самоуничтожение в наркотическом угаре.

- Тут ты тоже прав.

Время от времени на Кима накатывали неудержимые приступы красноречия. Он как бы репетировал свои речи, которые ему, как начальнику Управления психоэкологии, приходилось произносить в Высшем совете Евразийской Федерации. И за восемь лет на этой должности молоть языком он научился весьма

неплохо.

- Ладно, ты вызвал меня лишь затем, чтобы излить душу? Я тебе нужен как слушатель?

- Да ты мне вообще сейчас не нужен, Саша. Наоборот, на душе легче, когда я знаю, что мой лучший сотрудник нежится под южным солнцем, копит силы для новых боевых подвигов. Так что нужен ты не мне. Нужен ты Веденееву.

- О-хо-хо! - покачал я головой. - А зачем?

- Он же не скажет мне - зачем. Плохо ты его знаешь.

- Я его совсем не знаю. И честно сказать, даже не ищу знакомства.

Веденеева - первого заместителя министра - я видел всего несколько раз на совещаниях, Он был птицей с полетом такой высоты, на которую обычно орлы, вроде меня, не поднимаются, И подниматься туда мне никогда не хотелось - там уже не оперработа, а политика, притом часто очень грязная.