– Шо там, Михеич? – её непривычное «шо» сразу резануло по ушам.

Но вместо этого отозвался парень, который уже успел усосать из горла чуть не половину бутылки драгоценной оковитой, за которую бабки в иное время попросили бы аж два талончика, и считали притом, что отдали задурно.

– У него тоже огонёк в душе был. Да вот только, крыша поехала, – он на руках отнёс укоризненно словно глядящего вбок Йоську и положил рядом с остальными. – Не вините его, люди – ему пришлось куда тяжелее, чем вам. Он больше чувствовал и меньше понимал…

Давно уехал трамвай, с ним убрались и суетливо обсуждающие происшествие бабки. Снова выползла из сумерек тишина, и сейчас лишь чуть более обычного сгустившийся туман свидетельствовал, что раньше это назвали бы ночью. А немногочисленные оставшиеся сейчас более казались восставшими из тьмы бесплотными призраками.

– А что с этими делать? – грустно поинтересовался приезжий в тельняшке, упрямо отводя взгляд от тел, словно он был тут чем-то виноват.

– Та ничо, – отмахнулся Петрович, по широкой дуге обойдя так и валявшееся на мостовой оружие убийства, которое пускало чёрные искры, подрагивало и откровенно жило своей собственной, непонятной другим жизнью. – К утру исчезнут без следа. В протоколе распишитесь… знаю, по нынешним временам проформа – но хучь какой-то порядок соблюдать надо?

Приезжие посмотрели на него как на марсианина, но спорить не стали. Названный Лёхой парень и отзывавшийся на Михеича пожилой моряк черкнули свои завитушки в бумагах, и вскоре откозырявший напоследок Петрович убыл. Незаметно рассосались и несколько зевак. Последним исчез конопатый Сёмка из развалин котельной – заметив, что стибрить ничего или выклянчить не удастся, пацанёнок точно так же сноровисто-бесшумно испарился.

И только сейчас мрачный Лёха поднял дубину, зачем-то повертел в руках, рассматривая, и хмуро оглянулся на моряка.

– Ну и, скажи вот мне, Михеич – за каким хреном мы сюда столько ехали?..