Потом повернулся к Никифорову:

— Давай так — о практике твоей потом поговорим, после похорон. Сейчас, сам понимаешь, недосуг. Да она уже и началась, твоя практика. Какую бумагу написать нужно будет, характеристику, или что — не сомневайся.

— Я не сомневаюсь… Только — кем вы тут работаете? Должность какая?

— Правильно мыслишь, в отца. Должность… Должность моя простая — инвалид гражданской войны. В партии с семнадцатого, как воевал, у отца своего спросишь. Стула подо мной нет, но сделать могу все. Увидишь.

— Я не к тому…

— Напрасно. Ладно. Накормили тебя?

— Накормили, спасибо.

— Ты пока вот что… Можешь написать заметку в газету? Большую, с чувством, по-городскому? Так мол, и так, от вражьей руки на боевом посту пала комсомолка, в общем, как полагается? А то наши, боюсь, не справятся.

— Написать могу, только не знал ведь я ее…

— А тут ребята тебе помогут, не зря я им задание дал — воспоминание. Заодно с ними и сойдешься покрепче. А что не так, поправим.

— Напишу, — согласился Никифоров. Какое-то дело, занятие. Лучше праздности. В стенную газету он писал регулярно и считал себя способным на большее.

— Тогда пошли, пройдемся и мы.

Вечерело, и село сразу стало люднее. Хозяйки перекрикивались со двора на двор, а то и просто гостили друг у друга, сидели вокруг самоваров и пили чай с прихлюпом, разносившимся далеко, от кого добрым людям таиться. Дымок вился над самоварными трубами, прихотливо, извилисто выползал на дорогу, дразня Никифорова. Хотелось сесть рядом, налить в блюдце чаю и пить, включаясь в общий лад.

Словно угадав его настроение, Василь предложил:

— Зайдем, почаевничаем, — и, не дожидаясь согласия, пошел на запах можжевельника. Прямо к избе с петухами.

— Вечер добрый, хозяева! Как свадьбу гуляли?

— Присаживайтесь, — предложил Костюхин, пожилой мужик с запорожскими усами. — Давай, мать, блюдца неси, видишь, гости!