Но нет. Я не смогу попрощаться, заранее не зная исхода. Не сумею намекнуть, что со мной может что-то случиться, и весело уйти в таинственное никуда, в котором и так увяз по самую макушку... Квинн – ночной гость, Квинн, предпочитающий тускло освещенные комнаты и шарахающийся от ламп, словно больной, страдающий каким-то экзотическим недугом. Разве моя дорогая добрая тетушка Куин заслужила такое прощание?

Если я не доживу до утра, то стану персонажем еще одной легенды: "Ах, этот неисправимый Квинн! Несмотря на все предостережения, он все-таки отправился в самое сердце болота Сладкого Дьявола. Зачем только ему понадобилось таскаться в эту проклятую Хижину Отшельника? И вот результат однажды ночью он не вернулся оттуда".

На самом деле я не верил, что Лестат меня уничтожит. Не верил, что он это сделает, не выслушав прежде мою историю – всю или хотя бы частично. Вероятно, я был просто слишком молод, чтобы допустить такую возможность. Или причина состояла в том, что, с увлечением и жаром прочитав повествование Лестата, я ощутил наше с ним сходство?

Скорее всего, это можно назвать безумием, но мною руководило непреодолимое желание оказаться как можно ближе к Лестату. Я не знал, каким образом и откуда он наблюдал за Новым Орлеаном. Не знал, когда и как часто он наведывался в свою квартиру во Французском квартале. Но это письмо и предназначенная в дар Лестату ониксовая камея с моим портретом должны были сегодня ночью попасть в его квартиру.

Наконец я покинул обитое кожей золоченое кресло, вышел из великолепного дома с мраморными полами, а потом одним лишь усилием мысли приподнялся над теплой землей и медленно взмыл в воздух, испытывая восхитительную легкость. Я взлетал все выше и выше, пока с прохладной высоты не увидел во всей красе огромные извилистые пространства черного болота и сияющий огнями большой дом, светившийся словно фонарик на гладкой поверхности травы.