На повороте дороги, где торчал покосившийся каменный крест, Докия попросила водителя остановить автобус. Тот удивленно глянул на молодайку, но притормозил. Докия вышла, опустила узелок на землю, принялась перевязывать платок. Шофер немного подождал, словно надеясь, что странная пассажирка передумает, вернется в салон. Потом пожал плечами и закрыл дверь. Автобус тронулся. Пассажиры прилипли к окнам, провожая взглядами одинокую фигуру, растворяющуюся в темноте. Белый кептарык Докии еще долго маячил в туманной тьме.

- Тю, ненормальная, - сказал загорелый парень. - Какого биса ей в лесу понадобилось об эту пору?

- И вправду, - отозвался шофер. - Тут и жилья-то никакой нет. Чудачка какая-то...

- А может, она на кордон, до лесничего? - высказала предположение одна из теток.

- Опомнись, тетя! Какой кордон? До него ж километров двадцать, чего ей тут было выходить? Чтоб пешком шлепать да на звезды глядеть? Ох, жалко, я не вышел, проводил бы...

- Во-во, у вас все одно на уме! - огрызнулась тетка.

А парень серьезно продолжал:

- Хотя нет. Побоялся бы я с ней гулять. Не иначе - нава это, мавка лесная. В село в магазин ездила, говорили, что мыло индийское там вчера продавали...

- Да тьфу на тебя! Какие страхи против ночи болтаешь! - и тетка размашисто перекрестилась.

- Или нет! - уже вдохновенно врал парень. - Не манка это! А колдунья! Точно, точно, тетушка! Вот она сейчас возле креста узелок свой развяжет и ворожить примется...

А Докия и впрямь развязала узелок, вынула из него свечу, запалила ее и осторожно поставила в маленькую нишу, высеченную в центре каменного креста. Крест стоял тут с незапамятных времен, в нише раньше была иконка, да потом куда-то пропала. За многие годы сложилось поверье, что здесь можно поминать тех, за кого нельзя молиться в Божьем храме: некрещеных младенцев и самоубийц. Поверье это держалось крепко. Вот и теперь в нише можно было увидеть огарки свечей, засохшие цветы, а у подножия рассыпано пшено, стоит обливная миска с водой - для птиц.