Его большие пальцы забрались на самый верх, прямо в складки кожи под ее нижней челюстью. Она вырывалась, но он надежно прижал ей коленом ноги, а что до ее рук, молотивших по его плечам, то — а, ладно — на них можно просто не обращать внимания. Его грязные ногти впились ей в кожу, и он рассмеялся этим омерзительным ужасающим смехом.

Она задыхается, издает дурацкие («о-юк, о-юк») звуки, какие издавала Кристина, какие они все будут издавать, поскольку Верной Паника вернулся, мать их раз так, он вернулся, и он жилистый, он жадный, он…

Глаза у нее стали закатываться. Эти глаза, которые когда-то глядели на Нила с восхищением. Глаза, в которых были любовь и прощение, красота и свет.

Он попытался прогнать эту мысль, но она вернулась снова. И руки, которые сейчас царапали и драли его, руки, которые когда-то ласкали его, дарили ему наслаждение. Волосы, теперь полные опилок, свисали ей на лицо, когда она томно двигалась на нем. Рот…

Изо рта у него вырвался визг, отчасти, его, отчасти чужой. Гитара, черная '59, ударила ему в спину, потянула за ремень. Гитара пульсировала жаром и мощью, и Нил, шатаясь, сделал несколько шагов по мастерской, воя голосом Паники. Его руки душили воздух, топор на правой был черен как ночь, а кровь на татуировке оттенена реальностью.

Пэм жадно втягивает ртом воздух, прижимая руку к горлу, кашляя и хрипя от древесной пыли на каждом вдохе.

— Я ее хочу! — воет Паника.

— Я тебе не дам! — кричит Нил.

— Она моя! Они все мои! Ты мой! — твердит ему Паника. — Твоя задница принадлежит мне, мальчик, твоя задница — моя. И я тебя сварю, и я тебя съем, потому что тебе меня не остановить! — Руки Паники поднимаются к лицу Нила. — В этих руках таланта больше, чем ты мечтал, мальчик! Больше знания! Больше всего! Прикончи ее! Ты же знаешь, что хочешь! Прикончи ее! Прикончи ее!