— Не издевайтесь. — парень, вдруг, становится серьезным. — Я еще помню снег. Я много раз играл в снежки, еще когда ходил в школу. Давно… До Дня Первой Атаки.

— И не думала даже. — честно отвечаю я. — Я отнюдь не считаю тебя зеленым юнцом, который знает довоенную жизнь лишь по своим учебникам.

Он умолкает, потупив взгляд в пол. И вновь молчание, нарушаемое лишь шорохом «дворников» по лобовому стеклу. Он думает, я слежу за дорогой.

Впереди, на границе черной земли и белого воздуха, пропитанного снегом, мелькает едва различимая белая точка. Нет, не белая, серебристая, иначе свет фар так не заиграл бы на ней. Чисто инстинктивно я выпрямлюсь в водительском кресле, готовясь к худшему — что-то неизведанное, посреди «черного безмолвия», вполне может оказаться опасным. В радиоактивном мире возможно все.

Мы приближаемся, и точка увеличивается в размерах. Переводя свои глаза на инфракрасное зрение я вижу, что это человек. Человек в защитном костюме, стоящий на моем пути и терпеливо ожидающий чего-то. Или кого-то? Быть может, меня?

Мародеры? Скорее всего, хоть и трудно поверить в то, что они пасли меня от самого бункера. Прикидывая все «За» и «Против» я прихожу к выводу, что я им, в принципе, не нужна. Мой фургон пуст, и даже в кабине нет ни грамма продовольствия или лекарств, за которыми, обычно, охотятся эти одичавшие люди. Вот только они об этом не знают, и, следуя принципу Наполеона, «Ввязаться в бой, а ж потом думать, что делать дальше», наверняка сначала убьют нас, а уж затем станут осматривать машину в поисках добычи.

— Там человек? — спрашивает меня парнишка, словно никогда не видел людей.

— Да, — отвечаю я.

— Это плохо?

— Возможно.

Кратко и лаконично.