- Такие-то дела, - громко произнес он. - Все разделено. Черное и белое.

"Однажды, прежде, я толковал об этом с Кэти. Тебе известно все, Отче."

Отче, не вводи во искушение... Боже праведный, прости меня за то, что возвел на тебя хулу... о, как я ненавижу себя за все мои греховные помыслы..."

Он поднес ладони к вискам, коснулся пальцами черных хрустящих волос. "Ты шутишь со мною, Отче?" Он повернулся и поплелся к своему жилищу. Он разложил одеяло, стянул рубаху и штаны. Под подушкой лежал кусок белой материи, странной формы. Кэти никогда не видела его. Эта вещица была единственной, которую он утаил с тех пор, как они решили разделить свое одиночество на двоих. Минуту он задумчиво глядел на вещицу.

Значила ли она теперь что-нибудь? Все, что связано с ней, исчезло навсегда.

Будь откровенным с собою. Даже если она когда-то значила что-нибудь, что с того? Она не смогла предохранить от того, что случилось - от конца света! Он взглянул на уцелевший фрагмент зеркала над баром и с внезапной яростью поднял руку, чтобы разбить его. Зеркало отражало разницу между ним и Кэти. Но он справился со своей яростью. Ведь для женщин зеркала значат очень много.

В зеркале отражалось его лицо. Не красивое, но и не безобразное. Обыкновенное темнокожее лицо тридцатилетнего негра. Он сглотнул, а затем сделал странную штуку. Он поднес белую тряпку к шее и обернул ее вокруг и внезапно скомкал ее в кулаке. Он хотел было забросить ее куда подальше, но передумал и засунул воротничок католического священника обратно под подушку. Отец Томас Джефферсон Браун, пастор без паствы, уставился на свое отображение, затем внезапно отвернулся от зеркала, рассмеявшись беззлобно, завернулся в одеяло и вскоре заснул.

- Кэти, может, было бы лучше для тебя, если бы ты перебралась ближе к югу, - сказал Джефф. - Наверно, ты просто не думала об этом.

Кэти улыбнулась, взяв его за руку.