— Ты к Сашке Губареву подходил? — спросил я терпеливо, рассматривая его унылое и одновременно возбужденное лицо с фанатично блестящими глазами.

Губарев был штатным уфологом и по долгу службы должен был выслушивать бред внештатников. Однако два или три года занятия подобной тематикой сделали из него беспросветного пессимиста. На все его просьбы 'снять с него груз метафизики', главный только отрицательно крутил головой, и я тихо радовался, чтобы в редакции оказался человек, стоящий ниже меня по иерархии, иначе ехать мне сейчас в мокрые леса Карелии, а не лететь в славный Севастополь, где плескалось темное, как вино, море.

— Подходил… — невольно покривившись, ответил Юра.

— А к Тане Малыш? Она в курсе…

— Подходил… — Он тяжело вздохнул.

— Ну тогда все… — развел я руками. — Тема закрыта. — И добавил, глядя на его разочарованное лицо: — Что же ты от меня хочешь?

— Викентий Павлович, только вы можете мне помочь… — завел он старую песню.

Стоило один раз побывать с ним на месте 'посадки' где-нибудь на Лахте и промаяться до рассвета, как вы становились единоверцем и вынуждены были выслушивать доморощенные теории, которые не имели ничего общего с последними открытиями в этой области, ибо какой интерес в том, что уже известно.

— Не могу, — ответил я. — Не могу, понимаешь?

— Викентий Павлович, я вас не подведу.

— Подведешь… — сказал я, — под монастырь…

— Не под монастырь, а в монастырь, — сказал он с тайным торжеством.

— Какой монастырь? — не без интереса спросил я.

— А… — укоризненно протянул он, — вот видите… — и осуждающе покачал головой.

— Ну? — нетерпеливо переспросил я.

— Тихвинский… — с надеждой произнес он.

— Не-не-не… — сразу открестился я. — Тащиться за семь верст. Я улетаю, я улетаю…

— А после? — спросил он в тон, — а после?

— После посмотрим, — согласился я.