— Так султан же нам писать будет! Нас обвинять!

— Ну и пускай. Бумага всё стерпит. А замахиваться на наше государство, да после тяжёлой войны с Персией, он не посмеет. Хоть и нехристь, да не дурак. Поостережётся. Сцепится с казаками? Так нам до разбойников какое дело? Если и сгонит их с городка, нам убыток невелик, а прорух чести, так совсем нет. А пока с татарами тот городишко осаждать будет, на наши окраины набегов меньше будет.

— Эээ… в твоём толковании всё глядится как-то иначе, чем у Шереметева. Вроде бы и действительно, убытков больших нам не предвидится, а польза может выйти немалая.

Князь снова встал, не вскочил, а, именно, степенно, не спеша, встал и поклонился в пояс царю.

— Так разрешаешь ли, великий государь, отправку пороху и прочего снаряжения на Дон?

— Разрешаю! — махнул рукой Михаил. — Убедил. Но и с тебя, если что, спрос будет.

— Ради отчизны и богом данного помазанника божия, умереть завсегда готов! — по-воински гаркнул Черкасский и поклонился государю до земли.

— Не надо умирать. Обещанное выполни.

— Выполню великий государь, чтоб не случилось, выполню.

Стамбул, Топкана, … хиджры. (дату уточнить)

— Аааа!..

— Закрой пасть, сын шайтана, ты её при зевании так открываешь, что ворона может залететь, не задев твои гнилые зубы ни единым пёрышком! Хотя в такое вонючее место и помойная ворона не залетит, побрезгует.

— Спать хочу! Накануне допоздна засиделись с кривым Хуссейном за нардами, толком перед стражей не поспал, вот и тянет на зевоту, сил нет… аааа!.. А вороны ночью не летают.

— Зато летают боящиеся дневного света демоны. В такую большую пасть сможет залететь самый большой и вредный демон, вот тогда тебе станет не до зевания. И вони, даже такой, как у тебя изо рта, демоны не боятся.