Гость <заговорил> утром второго дня, как я вернулся в сторожку. Сначала то были прокашливания и продувания, какие делает оперный бас перед выходом на сцену, рычание, опробование всего голосового аппарата. Затем несколько часов от него доносились <а>, <о>, <у>, взрывные согласные, смычные и прочие. К вечеру он произносил уже комплексы звуков вроде <дыр>, <бул>, <шел>, потом пошли сочетания двух-трех комплексов, то есть почти слова, но бессмысленные, а ночью уже складывал из этих наборов целые предложения. В первые же сутки мною было замечено, что пришелец никогда не отдыхает, либо шагает из угла в угол, растирая себя, либо сдирает со своего тела новые предметы туалета и всяческие бумаги. Теперь к хождению прибавилось бормотание. Как ни проснешься, засветло или в темноте, все та же непрекращающаяся речь. Иногда это вполне можно было посчитать за русский язык, потому что тонировка вскоре сделалась нашей и невпопад стали проскальзывать русские слова. Я несколько раз напрягался, пытаясь разобрать, что именно высказано, и потом спохватывался.

Но на третий день из комнаты вдруг отчетливо прозвучало: <Не подскажете, сколько времени?>

Я в этот момент как раз дотащился к ведру с водой, чтобы запить лекарство, от неожиданности уронил свою таблетку. Очень обрадовался и заторопился к пришельцу в его комнату.

Однако голый человек, глядя не на меня, а прямо перед собой в стену, сказал совсем неожиданное: <Сама уступи. Подумаешь! Сейчас все инвалиды>.

Затем бессистемный набор слов и опять связная фраза, но совсем другим тоном: <Прошу вас молчать, когда вы со мной разговариваете!>

Видимо, это было овладение риторикой различных слоев общества. С этого времени инопланетник стал говорить осмысленными предложениями, которые, однако, не были связаны между собой.