Наконец я добрался до Стрегойкавара. На первый взгляд снулая бедная деревенька ни в коей мере не оправдывала свою грозную славу. Складывалось впечатление, будто прогресс решил во что бы то ни стало обойти ее стороной. Диковинные здания, диковинная одежда, диковинные манеры - Стрегойкавар безнадежно отстал от времени. Обыватели вели себя гостеприимно, быть может, оттого, что иностранный гость в тех краях - птица очень редкая.

- Тут уже был один американец, десять лет назад, - сообщил мне владелец таверны, где я снял комнату. - Задержался на несколько дней. Молодой совсем, чуток не от мира сего, все глядел в одну точку да бубнил под нос. Может, поэт?

Я не сомневался, что он говорит о Джастине Джеффри.

- Да, он был поэт, - ответил я, - и сочинил стихи о том, как побывал в вашей деревне.

- Да что вы говорите?! - с неподдельным интересом воскликнул селянин. - В самом деле? Должно быть, он теперь знаменит - все великие поэты чудаковаты в речах и поступках. А уж он-то был первейший чудак.

- Увы, как часто бывает с гениями, львиная доля славы пришла к нему после смерти, - посетовал я.

- Так он что, преставился?

- В лечебнице для душевнобольных, заходясь криком от ужаса. Пять лет назад.

- Эх, жалость-то какая, - опечалился хозяин таверны. - Вот бедолага. Зря он так долго смотрел на Черный Камень.

У меня екнуло сердце, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я сказал с напускной беспечностью:

- Черный Камень? Что-то я о нем слыхал. Если не ошибаюсь, он где-то поблизости?

- Ближе, чем хотелось бы добрым христианам, - ответил мой собеседник. - Гляньте! - Он подвел меня к зарешеченному окну и показал на лесистые склоны хмурых синеватых гор. - Видите белый утес, точно собачий клык? На нем-то и стоит проклятый Камень. Эх, рвануть бы его, да размолоть в порошок, да сбросить в Дунай, чтобы унесло в море-океан! Находились тут смельчаки, стучали по нему кувалдами и молотками... Страшна была их доля. Нынче мы Камень за версту обходим.