Всё шушукается с дружками своими — с Никифором-монахом да с Ирландцем. Ой, ну до чего ж неприятный мужик этот Ирландец — узколицый, смазливый, всё улыбается, а взгляд стылый, как у змеи. И смотрит так... Будто все тут кругом замыслили против него какую-то каверзу. Лучше уж с Никифором водиться, тот, по крайней мере, безобидный. Да и Хельги от него не далеко ушел, дурачина. Как будто не видит ничего, не замечает... или — не хочет замечать? Ах, какие ж у него глаза — синие-синие, а волосы мягкие, как лебединый пух... А губы, щеки, ресницы... Говорила маменька — не плюй на воду, не люби варяга. Не люби... Да ведь сердцу-то не прикажешь!

Жарко было в степи между Днепром и Доном, где двигались всадники и запряженные медлительными волами повозки. Степь, казалось, дышала: зеленая травяная гладь волновалась, словно море, ласково стелилась под копытами лошадей и волов, под большими колесами повозок. Кое-где по пути попадались древние идолы, да иногда смотрели на путников невидящими очами каменные скифские бабы.

— Долго ль еще до Кенугарда? — отдуваясь, обернулся в седле Лейв Копытная Лужа. Отбросив со лба жирные, пропитавшиеся дымом костров волосы, он вопросительно уставился на своего товарища, тощего и сутулого Истому по кличке Мозгляк.

Истома, как и Лейв, трусил на небольшой кобылке какой-то непонятной мышиной масти, купленной на деньги, оставшиеся от неудавшегося коммерческого предприятия Лейва... Вернее, даже не самого Лейва, а его дядюшки — Скъольда Альвсена, известного в Халогаланде скупердяя. После нападения печенегов на караван, случившегося еще по зиме, на переходе из Итиля в Саркел, Лейв, скрипя зубами, долго подсчитывал убытки — а они были значительными. Печенеги разграбили все товары, прикупленные им и его напарником, старым Хаконом, — это раз. Убили самого Хакона — два, притом бежали пленники — красивая рабыня Ладислава и давнишний враг Лейва Снорри...

Нет, Снорри, похоже, всё-таки погиб, как погиб и Альв Кошачий Глаз, близкий приятель Истомы.