Я припомнил некоторые рассказы моих американских приятелей об интеллигентных неграх и внезапно понял, что этот странный, новый для меня интеллигент, с чёрной, как голенище, кожей, усвоил себе женский идеал белой расы не хуже бедного Отелло. Быть может, в этом была виновата литература, на которой он воспитывался и которая от "Песни Песней" до Томаса Мура и Лонгфелло восхваляет лилейную белизну и чистоту молодых девушек, или американская уличная песня, злобно, высмеивающая негритянскую любовь и негритянское представление о красоте.

Я опять посмотрел на негра и почувствовал себя лицом к лицу с неразрешимой задачей. Конечно, он имел право мечтать о ком и чём угодно, но не думаю, чтобы белым женщинам могли быть приятны подобные претенденты.

— А как у вас в России с ними? — спросил негр.

Я следил за ходом его мыслей и понял, что он спрашивает о потомках крепостных и о возможности браков между ними и другими слоями населения.

— Они наши соплеменники! — неблагоразумно сорвалось у меня с языка.

Негр побледнел, т. е. лицо его приняло грязноватый оттенок, и в больших глазах мелькнуло выражение покорное и вместе злое. Так смотрит собака, которой показывают хорошо ей знакомый кнут. Так смотрели, впрочем, и некоторые из моих товарищей по гимназии, когда соседи кричали им сзади: "Жид!.."

Поезд замедлил ход, подходя к станции. Раздались свистки. В окнах замелькали фонари платформы.

— Газеты! Новые газеты! — раздался за дверью голос, впрочем, довольно осторожный, так как будить спящих пассажиров во всяком случае не следовало.

Молодой подросток с кипой газет под мышкой, в оборванной куртке с железнодорожными пуговицами, заглянул в полуоткрытую дверь и, увидя меня рядом с негром, скорчил полупрезрительную гримасу.

— Купите газету, господин! — предложил он однако.