Поют, гудят, свистят, воют радиоволны. Стучит, стучит, стучит ротапринт. Шуршат листовки под пиджаком. Они так сильно шуршат, что, наверное, слышно даже в конце улицы. Почему никто не обращает внимания? Они же так шуршат!

Или это умирает ветер в голых кустах на лесной опушке?..

...До хутора Карстнер добрался поздно ночью. Не найдя калитки, он лег на землю и прополз под жердью изгороди. С трудом поднялся и медленно побрел к дому, давя гниющую ботву. Окна были темны.

Пахло свиным навозом и гнилым картофелем. Хлев отбрасывал четкую тень. В целом мире не раздавалось ни звука. Только изредка поскрипывал жестяной флюгер. В звездном свете сероватым ночным отсветом поблескивала черепица.

Карстнер постучал. Стук отозвался в ушах громовыми ударами. Сердце прыгало у самого горла. Он сел на ступеньку. В доме по-прежнему тихо. Он постучал сильнее. Легкое дуновение ветра повернуло флюгер. Карстнер собрался постучать еще раз, когда за дверью послышались тихие, как вздохи, шаги.

- Кто!

- Привет от Янека!.. Откройте...

Щелкнул замок. Дверь бесшумно отворилась. Карстнер увидел сначала расширяющуюся световую щель, потом чью-то белую фигуру с керосиновой лампой. Огонек под стеклом едва теплился.

- Привет от Янека! - сказал Карстнер и попытался подняться. Огонек подскочил вверх. Боли он не чувствовал и думал о себе, как о ком-то постороннем. Последнее, что он увидел, был шаткий язычок красноватого пламени. Кто-то поставил лампу вровень с его щекой.

- Привет от Янека! - еще раз сказал Карстнер, а может, он только хотел сказать...

...Четверо суток Карстнер отъедался и отсыпался в Маллендорфе, стремясь продлить как можно дольше упоительное ощущение тепла, сытости и безопасности.

Хозяин хутора, сухощавый мрачный старик, дал ему одежду, которая сразу же превратила Карстнера в типичного рабочего гамбургских верфей. Лагерное тряпье старик сжег.

- Больше вам здесь оставаться нельзя, - сказал он однажды утром, ставя перед Карстнером кастрюлю дымящегося картофеля, - того и гляди появится бауэрфюрер. Он может что-нибудь пронюхать.