- Не вспоминаешь? - Кажется, процесс пошел, - обнадеживающе ответил Виктор, стараясь сглотнуть волнение как можно незаметней. - До завтра. Он уже подносил палец к "сбросу", когда заметил, что лицо Элизы приблизилось. Ее влажные губы коснулись стекла с той стороны линии. Коснулись не просто так, а завораживающе-искусительно. Напористо. Изображение пропало. В воздухе запиликал прерывистый зуммер. Виктор неторопливо сложил трубку, по привычке сунул в карман и последовал в дом. Фантазии как-то по-троянски вытеснили страхи, и Виктор уже не знал, что приносит ему большие мучения. Опасность бах-баха или предвкушение чмок-чмока. Он возвратился в спальню на еще не остывшие влажные простыни, чувствуя, как возбуждается от постельного тепла. Перед ним в тусклом свете звезд белело лицо Элизы. Такой беззащитной и податливой. Он не сдержался. Виктор закатился на ее вялое ото сна тело, разбросав простыни и задрав ночнушку. Элиза очнулась и застонала, не до конца понимая, почему супруг вздумал заниматься этим посреди ночи. Но под конец она органично влилась в секс, давая Виктору все, в чем он нуждался. Она быстро изошла, а Виктор все продолжал твердить "Элиза... Моя Элиза...", содрогаясь в сладостной истоме. И Элиза улыбалась, даже не догадываясь, что имя отныне звучало не ее.

Виктор хорошо помнил последний день своего пребывания на континенте - и прощания с Элизой. Вышло оно, как всегда, комканым, созванным наспех, словно для отчетности. Подходило к концу лето, всю первую половину дня лил дождь, к вечеру лужи еще не успели просохнуть... Они сидели на скамейке во дворе николаевского госпиталя, ковыряя обувью рыхлую землю. Место как раз подходило для уединения: угрюмые серые стены четырехэтажных корпусов и лежащего невдалеке кирпича морга, так и пышущие изоляционными настроениями. К аромату хвои многочисленных сосен примешивался едва ощутимый, но от того более настырный запах нашатыря. Воздух после дождя загустел, плотно насытился растительной и химической сыростью.