Я молча смотрел, как он подошел к моей развалюхе, которой было уже пять лет, сунул руку пол крыло и вытащил оттуда небольшой черный ящичек

— Теперь все должно быть в порядке, — произнес он почти извиняющимся тоном.

— Вы это приготовили в качестве последнего аргумента? поинтересовался я. — Помочь мне с машиной, когда я не смогу завестись?

— Что-то в этом роде. Вы заставили меня попотеть, Леттерер.

Я ничего не ответил. Фримен тоже не сказал больше ни слова и, не прощаясь, ушел. Все происходящее казалось мне каким-то нереальным. Ощущая странную смесь возбуждения и некоторой подавленности, я забрался в машину и долго сидел без движения, прислушиваясь к ударам ветра, хлеставшего автомобиль.

Дома я первым делом открыл ванную комнату и выпустил на волю Обжору и Лентяя. Марсианское тяготение в этом смысле не намного лучше лунного, и два кота, оставленные без присмотра, доберутся до любого места, как бы высоко оно ни находилось.

Я покормил свою живность, а пока коты ели сунул кристалл в компьютер и просмотрел оглавление. Там имелись разделы, посвященные самой МНБС, Шону Франке, Джанет Винсент и еще кое-кому из персонала. Судя по первому впечатлению досье были составлены с претензией на беспристрастность, а все детали, очевидно, базировались лишь на строго проверенных фактах. Правда, стиль изложения показался мне несколько суховатым.

Чтобы сэкономить время и не пропустить ничего существенного, я переключил телевизор на канал МНБС и установил уровень важности новостей на четверке.

Все сообщения по степени важности подразделялись на десять уровней. Первый уровень, к примеру, означал, что собака укусила человека, второй что человек укусил собаку, и так далее, вплоть до десятого, знаменующего собой поголовную гибель всего населения Марса.

Сам я тем временем вернулся к компьютеру. Прошло больше часа, прежде чем телевизор подал признаки жизни. Лентяй с Обжорой прекратили свою возню и заинтересованно уставились на изображение. Они заслоняли пол-экрана, и мне пришлось подвинуться. Естественно, пока я так и сяк вытягивал шею, крупный план сменился общим, но диктор, стоящий чуть в стороне, был, без сомнения, Шоном Франке. Над его головой маячил крохотный цилиндр с цифрой пять.